Пятая тысяча,

или Мария, Моряк, Пожарный, Еврей и Милицанер

Москва, 1980

 

Предуведомление

 Формирование всякого сборника окончательно определяется для меня рождением его названия и возникновением предуведомления, Если название обыкновенно выплывает где-то в середине написания сборника и в какой-то мере само конструирует остатную часть, то предуведомление уже есть ретроспективный взгляд на сотворенное, свидетельство не его эстетической ценности, но причастности к моей судьбе. (Кстати, именно по этой границе проходит различение официальной и неофициальной поэзии. Вроде бы и там и там есть таланты, и там и там есть стихи — но цена платится за них разная. Кстати, хотя и эмиграция платит тоже цену немалую, но иную, не нашу, наша местная валюта неконвертируема. Но это вопрос сложный и ответственный, и не здесь о нем говорить.) Так вот, сборник порешился, с предуведомлением все ясно, обратимся к названию. Пятая тысяча — это просто констатация того, что написано четыре тысячи стихотворений и пошла пятая. Встает вопрос, не только перед опытным читателем, но и предо мной самим — зачем столько? Вглядываясь в написанное (т. е. прожитое), понимаю, что количественную сторону этого предприятия объяснить решительно не в состоянии (наверное, чтобы жить). Не могу объяснить и само побуждение писать (наверное, тоже, чтобы жить). Но как писать? Как писать именно мне? Как писать именно мне и именно в это время? Могу заметить, что я (как и еще некоторые в русской культуре) всеотзывчив и болтлив. И в соответствии с этой слабостью, а может быть, не совсем слабостью, все мои усилия были направлены, вернее, сконцентрированы осмысленно и интуитивно на отыскании такой системы, в пределах которой и в стилистике которой можно было бы болтать обо всем, о чем болтается с друзьями, со встречными, на собраниях, в книгах и в газетах. Удалось? — в какой-то мере. Во всяком случае, я не чувствую в себе никакого явного количества остатного, гниющего, неиспользованного языкового материала. Для себя, со всеми возможными и очевидными оговорками, я старался разрешить интонационную задачу пушкинской поэтики. И в результате вышеупомянутого количества на пределах ограниченной поэтической судьбы возник достаточно насыщенный интонационный раствор. И естественным следствием (возможно, спровоцированным не только внутренними свойствами моей стиховой деятельности, но и общими закономерностями бытования культуры в обществе) было возникновение кристаллических образований в этом растворе. Т. е. интонация стала местами свертываться в знак (как в ортогональных проекциях линия свертывается в точку, а плоскость — в линию). Об этом, собственно, и есть вторая часть названия сборника. Распределение в сборнике этих образований, могущих быть выделенными и в отдельный цикл, сознательно и в соответствии с естественным принципом их возникновения, случайно и неравномерно. Будет ли этот процесс кристаллизации определять дальнейшее мое творчество и приведет ли к образованию окончательно жесткой структуры — не берусь судить. На то и есть судьба. На то и есть свобода поэта и читателя встречаться на перекрестках судеб личных и всенародных.

 

 

* * *

Дело к вечеру идет

Уже праздный и лукавый

Честный и трудолюбивый

Усмиряется народ

 

Да и ты, душа моя

Занятая слов слияньем

Уже дремлешь под влияньем

Своего веретена

 

Но не спи! Терзай себя

Беспокойными перстами

Вот народ — он завтра встанет

И правды потребует с тебя

 

 

* * *

Не прыгай Пригов супротив

Всеобщего прыжка

А то будет как в прошлый раз

Иль в позапрошлый раз

А что там было в прошлый раз?

И в позапрошлый раз?

А было то, что был прыжок

Всеобщего супротив

 

 

* * *

Пожарный зданье поджигал

И весь как зверь дрожал он

Милицанер его держал

Его увещевал он

 

Я понимаю, твоя страсть

Нездешнего отсвета

Но здесь ведь люди, им ведь жить

Им не понять ведь этого

 

И там стоял один еврей

Или их было много

И он уж точно был злодей

Или их было много

 

 

* * *

Конфеточку нарезывает он

И на хлеб кладет

О, деточка болезная

Послевоенных лет

 

Когда бы то увидел

Какой капиталист

То он при этом виде

Весь задрожал б как лист

 

Вот детка человечая

Насекомая на вид

Головкою овечею

Над сладостью дрожит

 

 

* * *

Вымою посуду —

Это я люблю

Это успокаивает

Злую кровь мою

 

Если бы не этот

Скромный жизненный путь

Быть бы мне убийцей

Иль вовсе кем-нибудь

 

Кем-нибудь с крылами

С огненным мечом

А так вымою посуду —

И снова ничего

 

 

 

Письмо японскому другу

 

 

А что в Японии, по-прежнему ль Фудзи

Колышется, словно на бедрах ткань косая

По-прежнему ли ласточки с Янцзы

Слетаются на праздник Хокусая

 

По-прежнему ли Ямотото-сан

Любуется на ширмы из Киото

И кисточкой проводит по усам

Когда его по-женски кликнет кто-то

 

По-прежнему ли в дикой Русь-земле

Живут не окрестясь антропофаги

Но умные и пишут на бумаге

И, говорят, слыхали обо мне

 

 

* * *

Ты помнишь, как в детстве, Мария

Мы жили в деревне одной

Со странным каким-то названьем

Уж и не припомню каким

 

Ты помнишь, гроза надвигалась

Нет, нет — это в смысле прямом

А в сталинском и переносном

Тогда миновала уже

 

И были мы дети, Мария

Коли угрожала нам смерть

То вовсе не по разнарядке

А в виде подарка как бы

 

И жизнь тоже в виде подарка

На самый различный манер

По-прежнему нам угрожает

Но мы не боимся ее

 

 

* * *

Вот цветочки полевые

А над ними в высоте

Пролетают кочевые

Облака, да уж не те

 

Что бывало пролетали

Вниз глядели на цветок

Те наверно уж в Китае

Если ветер на Восток

 

Так и мы вот проживаем

Глядь — а жизнь уже не та

А та жизнь уже в Китае

Да и там уж прожита

 

 

* * *

А ну-ка, флейта, пыли средь и зноя

Подруга Первой Конной и Второй

Сыграй нам что-нибудь такое неземное

Что навсегда б взошло над головой

 

Сыграй-ка нам про воински забавы

Или про страшный подвиг трудовой

Заслушаются звери, встанут травы

И люди лягут на передовой

 

 

* * *

Пожарный — в Первой Конной служил

Милицанер — во Второй

Еврей комиссаром там памятным был

И в Первой и во Второй

 

Моряк же все время перебегал —

То в Первую, то во Вторую

Мария со знаменем шла впереди

Кожанка грудь обнимала тугую

 

Пронеслось все. Пожарный в подполье ушел

Моряк же дальше помчался

Еврей потихонечку отошел

Но где-то рядом остался

 

Мария же знамя и револьвер

Ремни и кожанку сняла

И передала их Милицанеру

Сама же на небо ушла

 

 

* * *

Восток — он все время на Запад глядит

А Запад — глядит на Восток

А кто это там посередке сидит? —

А это сидит СССР

 

Глядит он на Запад — сомненье берет

Глядит он тогда на Восток

Восток его тоже к себе не берет

Да не очень-то и нужен — Восток

 

Вот он на себя как на центр глядит

Он центр и есть — СССР

Восток на окраине где-то сидит

А Запад уж и вовсе — незачем

 

 

* * *

Когда умру: Вот — скажут — умер Пригов

А как живу — все слышу приговор:

Какой он — Пригов?! Этот Пригов — вор!

Он жизнь ворует для интригой

 

А что мои интриги, если взять —

Ну, дураком кого-то обозвать

Ну, попрекнуть Орлова дочкой

Все ж для других, а для себя — ни строчки

 

 

* * *

Когда я в армии служил

Мой командир меня любил

За то, что храбрый был и смелый

Шутник я был, танцор я был

Хоккей смотрел, поделки делал

Стихи писал, жену любил

 

 

 

 

 

Сделать бесплатный сайт с uCoz